Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов рассказал, как устроена жизнь в колонии, чем отличаются "красные" зоны от "черных" и почему жестокость сотрудников практически никогда не выходит за пределы камер.
Михаил отбывал срок за убийство человека. В беседе с журналистом он вспоминает, как после оглашения приговора из следственного изолятора его этапировали в лагерь и с какими страхами он ехал в неизвестность.
- После приговора тебя отправили из централа в колонию. Как это происходило?
- Как только судья зачитал окончательное решение, меня фактически сразу сняли с учета в СИЗО и начали готовить к этапу. Сгрузили в автозак, свезли на сборную - отовсюду подтягивали осужденных, и никто толком не знал, куда конкретно нас повезут. На вокзале нас уже ждал конвой, но никаких объяснений, только команды.
Когда меня выгоняли из камеры, я спросил у одного зэка, который был более-менее в теме: "Ты не слышал, куда этапируют?" Он сказал: "По слухам, Пермь". У меня в голове сразу щёлкнуло - понял, что, если это правда, попал по‑крупному.
- Почему ты так отреагировал на Перми? Что там не так?
- В те годы Пермь ассоциировалась с "красными" лагерями в самом жёстком смысле. "Красные" - это не про цвет стен, а про систему: там правят не воровские понятия, а те заключённые, кто полностью лег под администрацию. Они сотрудничают с оперативниками, стучат при каждом удобном случае, выискивают нарушения у других зэков и бегут докладывать мусорам.
Увидели у тебя что‑то запрещённое? Телефон, лишнюю симку, заточку, даже самодельную сигарету - "красные" мгновенно сливают эту информацию. Фактически это глаза и уши администрации внутри отряда. Взамен они получают поблажки, более лёгкую жизнь, какие‑то мелкие привилегии, но расплачиваться за это приходится репутацией и безопасностью.
- А кто такие "черные"?
- "Черные" - это те, кто отказывается быть карманными помощниками администрации. Люди, которые пытаются жить по тюремным понятиям и не готовы подчиняться "красной" системе. В "красном" лагере у тебя нет права сказать "нет", если к тебе подходит актив и требует, например, мыть полы в отряде или выполнять другую работу, которую они на тебя навешивают.
Попробуешь отказаться - последствия могут быть жёсткими. Тебя могут избить и сами "красные", и сотрудники. Конфликтовать с активом там бессмысленно: любой спор заканчивается тем, что они бегут в оперчасть и пишут объяснительные, а дальше включается репрессивная машина.
- Насколько безнаказанны сотрудники в таких условиях?
- Тюрьма - абсолютно закрытый мир. Всё, что происходит между стенами камер и отрядов, редко выходит наружу. Ужасы, творимые мусорами, остаются в этих стенах. У них почти полная безнаказанность: если кого‑то избили, сломали, затравили - оформить это можно как "оказание законного воздействия", "пресечение нарушения режима", "сопротивление администрации".
Многие просто не выдерживают такой несправедливости. Когда ты понимаешь, что у тебя нет ни инструментов защиты, ни возможности пожаловаться так, чтобы это реально что‑то изменило, у многих едет крыша. Некоторые вскрываются. Это не просто слова, я таких людей видел. Всё это - следствие системы, в которой силу и страх ставят выше права и закона.
- И всё‑таки тебя в итоге отправили не в Пермь...
- Да, в последний момент оказалось, что этап идёт не туда. Нас погрузили в вагон‑столыпин, и в итоге привезли в Пензу. Когда объявили, что это пензенская колония, я немного выдохнул. Не потому, что это санаторий, а потому что там не было такого тотального засилья "красных", как о Перми рассказывали.
Но иллюзий тоже никто не питал. Лагерь - он и есть лагерь. Своя жесткость, свои правила, своя атмосфера, к которой надо адаптироваться, иначе она тебя просто перемелет.
- В чём разница между СИЗО и колонией, если говорить о повседневной жизни?
- Это вообще две разные планеты. В централ ты попадаешь сразу после задержания или приговора, там больше суеты, постоянные следственные действия, адвокаты, заседания. Жизнь как будто стоит на паузе - все ждут решения суда, у кого‑то ещё есть надежды, кто‑то надеется на оправдательный, пересмотр, условку.
В лагере всё иначе: там начинается уже "длинная" жизнь. Люди сидят по 10-15 лет и дольше, многие окончательно смирились с сроком. Быт жёстче: железные нары, минимум удобств, строгое расписание подъемов, проверок, работы. В СИЗО койки хоть чуть мягче, да и темп другой - постоянное ожидание. В колонии у тебя уже не ожидание, а выживание на дистанции.
- Ты говорил про "максимально твердые койки". Это просто бытовая мелочь или часть давления?
- На первый взгляд - мелочь, но по факту это постоянное напоминание, где ты находишься. Когда ты каждую ночь ворочаешься на железе, когда каждая кость чувствует эти прутья под тонким матрасом, организм не отдыхает, нервная система на пределе.
Такие мелочи в совокупности давят сильнее, чем один‑два громких конфликта. Холод, отсутствие нормального сна, шум, постоянные проверки ночью - всё это забирает силы. А силы тебе как раз и нужны, чтобы не сломаться морально.
- Как можно описать атмосферу пензенского лагеря?
- Она более тяжёлая, чем на централе, именно из‑за длительных сроков у людей вокруг. В СИЗО ты общаешься часто с теми, кто ещё надеется выскочить или хотя бы сократить срок. В колонии большинство уже понимает: ближайшие десятилетия их жизнь ограничена забором с колючкой.
Я помню мужика, с которым мы пересекались. Он сел в 1998‑м, а я попал в лагерь в 2014‑м. Представь себе эту пропасть: страна уже другая, технологии другие, люди другие, а он всё там. Когда он впервые услышал, что сейчас у каждого мобильный телефон, он реально удивился, будто ему рассказали о каком‑то фантастическом будущем. Для него мир остановился в момент посадки.
- Ты говорил, что в Пензе "красных" было меньше. Это сильно меняло жизнь?
- Да, разница чувствовалась. Когда актив не контролирует каждый твой шаг и не бежит стучать при каждом удобном случае, у людей внутри появляется хоть какое‑то пространство для дыхания. В "красной" зоне любое движение против правил карается моментально: не так посмотрел, не там сел, не вовремя встал - сразу докладная, карцер, прессинг.
В пензенской колонии "красные" были, но они не задавали тон всей жизни. Это уже другое состояние: меньше страха перед тем, что тебя подставят свои же. Да, администрация всё равно старалась держать всех в узде, но уровень паранойи был ниже.
- Как заключённые пытаются сохранять здравый смысл в таких условиях?
- Каждый придумывает для себя опору. Кто‑то уходит в спорт: подтягивания на перекладине, отжимания, самодельные гантели из бутылок с водой - всё что угодно, чтобы чувствовать тело живым. Кто‑то читает всё подряд, что попадает в руки - от классики до старых детективов. Кому‑то помогают письма от родных, редкие звонки.
Главное - не позволить лагерю превратить тебя в растение. Система заинтересована в том, чтобы ты был удобным, молчаливым и безвольным. Если внутри не будет хоть какого‑то стержня, ты или сломаешься и станешь частью этой "красной" машины, или просто сгоришь изнутри.
- Мог ли ты пожаловаться на действия сотрудников, если происходило что‑то откровенно беспредельное?
- Теоретически - да. Всегда говорят: "Есть прокуратура, есть надзор, есть жалобы". На практике это выглядит так: если ты начинаешь активно писать жалобы, на тебя тут же вешают ярлык конфликтного и проблемного заключённого. Тебя начинают проверять чаще других, искать нарушения, придираться к любому пустяку.
Даже если жалоба куда‑то дойдёт, её легко обернуть против тебя: расскажут, что ты пытаешься оклеветать честных сотрудников, скрыть собственные проступки. Система выстроена так, что верят по умолчанию тем, у кого форма и погоны. Поэтому большинство предпочитает молчать и терпеть. Не потому, что им всё нравится, а потому что попытка бороться может сделать только хуже.
- С точки зрения психологии, что самое тяжёлое в "красных" и в "черных" зонах? Есть разница?
- В "красных" самое тяжёлое - ощущение тотального контроля и доносительства. Ты никогда не знаешь, кто из тех, с кем пьёшь чай, завтра пойдёт в оперчасть и перескажет вашу беседу. Постоянно живёшь в напряжении: лишнее слово, неверный жест - и у тебя уже проблемы.
В "черных" лагерях свои сложности: там больше внутренней иерархии, больше давления со стороны понятий. Но при этом у тебя хотя бы есть ясные правила игры, которые не переписываются каждый день в интересах администрации. Там тебя могут прижать за реальный косяк по понятиям, а не потому, что кому‑то надо отчитаться по показателям.
- Как время в лагере меняет человека?
- Пять лет - это достаточно, чтобы полностью пересобрать картину мира. Многие выходят другими: кто‑то становится жёстче, кто‑то, наоборот, ценит простые вещи - возможность гулять, быть с близкими, самому выбирать, куда пойти.
Лагерь обнажает людей. Там невозможно долго носить маску: рано или поздно проявляется твой настоящий характер. Видишь, кто ломается, кто держится, кто готов ради выгоды пойти по трупам, а кто, несмотря ни на что, остаётся человеком. Для многих настоящим шоком становится не сама решётка, а то, какие вещи начинают казаться нормой.
- После такого опыта можно ли вообще забыть то, что происходило за колючей проволокой?
- Забыть - нет. Это с тобой навсегда. Какие‑то эпизоды стираются, лица размываются, но ощущения - несправедливость, бесправие, закрытость - остаются. Особенно ярко в памяти то, что я называю "невидимыми ужасами" - то, что общество почти не видит.
Наружу редко выходит правда о том, как по‑настоящему живут люди в лагерях. Официальная картинка - это отчёты, планы по исправлению, какие‑то культурные мероприятия. А реальность - это такое количество боли, унижения и сломанных судеб, что если показать её без купюр, многие бы по‑другому смотрели и на приговоры, и на систему исполнения наказаний.
Именно поэтому фраза "ужасы мусоров остаются в пределах камер" для него не фигура речи, а резюме всего пережитого: внутри царит своя, отдельная от остального мира вселенная, в которой правила и совесть часто подменяются силой и безнаказанностью. И пока эта вселенная остаётся закрытой, тем, кто в погонах, действительно многое сходит с рук.